.RU

глава 1 усадебное детство - Литературно-художественный журнал редакционный совет: Елизавета Данилова Михаил Лубоцкий...


глава 1 усадебное детство

Появление моё на свет состоялось лишь благодаря случайному стечению обстоятельств. Моей матери не хотелось рожать ещё одного ребёнка, и не только потому, что ей было уже тридцать семь лет — на то была ещё и другая причина. За девять вёрст по осенней распутице мама поехала к акушерке, но та оказалась в отъезде, ждать её воз­вращения пришлось бы несколько дней. И эта простая случайность решила мою судьбу.

Я родилась ранней весной, в марте 1914 года, в степной Саратовс­кой губернии, в деревне со звучным названием Студёнка, которое ей дала тамошняя мелководная речка с кристально-чистой водой, где и по сию пору водятся бобры. Вытекала она из озёр с подводными ключами и несла их студёную воду дальше. Никаких лесов вокруг — одни лишь бескрайние, простирающиеся до самого горизонта поля с плодородной, чёрной, как дёготь, землёй. С детства я полюбила просторы, и чувство это живёт во мне до сих пор. Мне нравятся необозримые поля, мор­ские дали и даже ширь городских проспектов и площадей.

Дом, в котором я родилась, одноэтажный, с облупившейся штука­туркой (таким он остался в моей памяти), фасадом был обращён на проезжую дорогу. Какое было удовольствие для меня и моих дере­венских подружек бегать по этой дороге, когда летом её покрывала доходившая нам до щиколоток пыль, мягкая, как пуховая перинка. Маму приводил в ужас мой вид после такой забавы. «Только я тебя искупаю, переодену во всё чистое и отпущу гулять, как слышу, мне кричат: «Прасковья Михайловна, поглядите, что ваша Лиля (так меня называли в детстве) делает!» Приходится снова сажать тебя в коры­то», — рассказывала мама.

За проезжей дорогой расстилался луг, где весной, на Пасху, дере­венские парни и девушки по издавна заведённому обычаю катали крашеные пасхальные яйца. По одну сторону от луга находились дво­ровые постройки: кухни, птичник, а по другую каменное строение под черепичной крышей — большой ледник, который к весне довер­ху набивали льдом. Мягкую зелёную травку на лугу любили щипать гуси, потому, наверное, её и называли «гусиной». Зимой там устра­ивали ледяные горки, с которых катались не на санках, а как было принято в саратовских краях — в решете. Для этого решето готовили: обмазывали навозом и обливали водой, затем выставляли на мороз и ждали, когда обледенеет. Вот импровизированные санки и гото­вы. Подстелив на дно решета солому и какое-нибудь тряпьё, мы лихо неслись на нём с горки — аж дух захватывало!

В детстве, помню, на зелёном лужку со мной приключилась пуга­ющая история. Я, как обычно, играла с подружками, а неподалё­ку под присмотром своего вожака мирно щипали травку гуси. Вдруг мне, не знаю почему, захотелось их подразнить. С хворостиной в руках я храбро двинулась к ним. Но не успела подойти, как старый гусак, разгадав моё намерение, вытянул шею и, угрожающе зашипевналетел на меня, голоногую, стал больно-пребольно щипаться. От ,растерянности я даже забыла, что могу обороняться хворос­тиной, и отчаянно завопила. Разъярённого гусака отогна­ли. С тех пор я долгое время боялась гусей и с опаской обходила их. Индюков тоже избегала — уж очень вид у них был устрашающий.

А ещё были быки. В моей зрительной памяти — кстати говоря, очень хорошей — до сих пор встаёт живая картинка: мне было года три-четыре, когда старшие меня взяли

на речку купаться. Спустились по тенистой аллее сада, через калит­ку вышли на тропинку, которая вела через заливной луг к купаль­не. Обычно тихая и мелководная, речушка Студёнка каждую весну в половодье выходила из берегов и заливала луг. Трава там выраста­ла густая и сочная, и на этой луговине пасся скот. И в тот раз, когда мы, проходя через луг, были уже на полдороге к цели, от стада отде­лился бык. Наклонив голову и выставив вперед рога, он бросился к тропинке — опасность была велика. Подхватив меня на руки, взрос­лые пустились прытью к спасительному убежищу — купальне. Тут только перевели дух. А зловредная скотина остановилась, как бы недоумевая: «Куда ж это все подевались?» К счастью, тут и пастух подоспел. Долго потом у нас дома гадали: с чего бы это бык так рас­свирепел? И решили, что виновата я: на мне было красное платьице, а красный цвет, как принято думать, раздражает быков до безумия.

Задняя сторона нашего дома, с открытым балконом, во всю длину стены, выходила в сад. В этом саду я сначала лежала в детской коляс­ке, а став постарше, с утра до вечера бегала там, лакомилась ягода­ми и фруктами. Сад был огромный — одиннадцать десятин. На то, чтобы обойти его кругом, требовался целый час. Там были куртины яблонь и груш, росли вишни, сливы, крыжовник, малина и смороди­на — словом, всё, чему и полагалось произрастать в русской помещи­чьей усадьбе. От балкона вела вниз к речке широкая тенистая аллея. Повсюду росли огромные кусты сирени, и я на всю жизнь полюби­ла её душистые гроздья, спускавшиеся в нашем саду до самой земли. Когда у русских классиков, у Тургенева или Бунина, я читаю описа­ние дворянских гнёзд, перед глазами встают картины, запечатлевшие­ся с раннего детства.

Усадьба в Студёнке не была родовым имением моего отца, она досталась ему в приданое от первой жены, Софьи Николаевны Струковой. Основатели усадьбы, саратовские помещики братья Струковы, взяли на воспитание свою племянницу Софью, осиротевшую в 8 лет. Ей они и завещали своё имение.

Сами братья, Яков и Сергей Струковы, переселились сюда между 1845-м и 1850-м годом. Они построили дом, который позже стал гнездом Кишкиных, и заложили сад. Перевели из родового поместья в селе Трубецком Балашовского уезда крепостных крестьян, которые нача­ли осваивать здешние плодородные земли. Престольным праздником в новой деревне Студёнка стал Михай­лов день, по названию церкви в Тру­бецком. Видимо, в этот период быст­ро заселялись и распахивались сара­товские земли: рядом со Студёнкой выросли деревни Ивановка, Журавка, Лобановка, принадлежавшие князьям Лобановым-Ростовским.

Мой брат Володя и я, родившиеся от другого брака, по закону никаких прав на имение Студёнка не имели. Лично моему отцу, Павлу Семёновичу, принадлежало триста десятин земли в Тамбовской губернии. По российским понятиям того времени это было немного. Вот эту свою личную землю

отец и записал на маму и на меня с братом Володей. А студёнковские восемьсот десятин должны были перейти струковским наследникам — моим единокровным сёстрам и брату Сергею.

Отец мой Павел Семёнович Кишкин происходил из семьи потом­ственных дворян, так называемых столбовых. О Кишкиных в Энцик­лопедическом словаре Брокгауза и Эфрона есть такая запись:

«Кишкины — русский дворянский род, предок которого Асен-бех Кишка, по сказанию древних родословцев, выехал из Польши в конце XIV в. Двое Кишкиных были убиты в «Московское разорение», двое — под Ляховичами (1655) и один — под Конотопом (1659); несколько Кишкиных были в XVII в. воеводами и стольниками. Этот род Кишкиных вне­сён во 2-ю часть родос­ловной книги Владимир­ской губернии. Один род Кишкиных восходит к концу XI в. (Гербовник, VIII, 26), два — к пер­вой половине XVII в., а остальные семь родов — позднейшего происхож­дения».

В Алфавитном указателе фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах, действительно можно найти имена многих Кишкиных — стольников и стряпчих. Так, двое из них — Михаил Тимофеевич и Юрий Иванович — в году эдак 7200-м по старому летоисчислению служили при царице Прасковье Федоровне, жене царя Ивана Алексе­евича, брата Петра Первого.

Н.М. Карамзин в «Истории государства Российского» пишет о донском атамане, боярском сыне Иване Кишкине. Имя его упоми­нается в 1584 году в переписке русского царя Фёдора Иоанновича с турецким султаном. Иван Кишкин не раз выполнял распоряжения Посольского приказа, сопровождая и охраняя русские посольства, двигавшиеся по Дону, за что казаки получали деньги, снаряжение и провиант от русского царя. Грамотой от 30 сентября 1585 года Фёдор Иоаннович самого атамана и его казаков «за их службы жаловал великим своим жалованием да поместья велел подавати».

Как водится в дворянском сословии, в роду Кишкиных бытовали предания о происхождении фамилии. Были они разноречивы. Запись в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона, кстати, доставила немало огорчений брату Сергею, так как кто-то из одноклассников, вычитав это, распустил по гимназии, и брата стали дразнить «Ассенбах Кишка». Прозвище так въелось, что и 60 лет спустя Сергей Павлович получал письма от товарища с обращением «Ассенбах».

Рассказывали также про некоего Ивана Кишку, будто бы служив­шего истопником при Иване Грозном, и про итальянского аристокра­та Киссини, приехавшего на Русь в свите Софьи Палеолог и под воз­действием народной этимологии превратившегося в Кишкина. Так это или не так — думаю, проверить уже невозможно. Одно можно ска­зать с уверенностью: «Фамилии Кишкиных Российскому Престолу служили дворянския службы в разных чинах и в 7107 (1599) и в дру­гих годах верстаны были поместными окладами. Всё сие доказыва­ется справками из Архива». Так записано в Общем гербовнике Рос­сийской империи, и там же приводится герб рода Кишкиных: «Щит разделен от верхних углов диагонально к средине щита и перпенди­кулярно вниз на три части, из коих в верхней в голубом поле изобра­жен золотой крест, в правом красном поле крестообразно положены серебряная секира и карабин. В левом золотом поле находится кре­пость красного цвета с двумя башнями, на коих означен стоящий лев, обращенный в правую сторону. Щит увенчан дворянским шлемом и короною, на которой видна согбенная в латах рука с мечом. Намет на щите голубой и красный, подложенный золотом».

Про бабку мою Елизавету Михайловну говорили, что она из рода Скопиных-Шуйских, корни которого уходят в далёкую древность. Но, по некоторым новым исследованиям, это совсем другие Скопины, из мелкопоместных дворян. Про Семёна Ананьевича, родившегося в 1795 году, доподлинно известно, что он в 1814-м поступил на военную службу в Оренбургский уланский полк, служил на Кавказе, участво­вал в сражениях. Был награждён орденами Св. Владимира (шейным) и Св. Анны (грудным). В 1830 г. «уволен за ранами в чине майора», после чего вернулся к себе в деревню Хмелёвку, которая находилась в Кирсановском уезде Тамбовской губернии. В Студёнке сохранилось бюро, доставшееся в наследство от Семёна Ананьевича, и уже при Советской власти мои родственники обнаружили под вставным кубом с ящиками невесть когда попавшую туда серебряную медаль участни­ка Крымской войны, покорёженную пулевым ударом. Но кого спас­ла эта медаль от смерти, выяснить не удалось. Тайна осталась тай­ной. Теперь эта медаль хранится в московском Музее А.С. Пушки­на среди прочих студёнковских реликвий, которые передала в музей вдова моего племянника, известного литературоведа Льва Сергеевича Кишкина.

Так что Семён Ананьевич для нашей кишкинской ветви фигу­ра уже не мифическая, а историческая. В студёнковской гостиной висел его портрет вместе с портретом жены Елизаветы Михайлов­ны. Женился он уже в отставке, в возрасте 45—50 лет. За время брака Елизавета Михайловна родила ему семнадцать детей, из которых в живых осталась половина. Дети прибавлялись ежегодно, даже два раза в году — так получилось с моим отцом, которого бабка не доно­сила, и он увидел свет в тот же год, что его брат Пётр. Отец был с ним особенно дружен. У нас до последнего времени сохранился памятный настольный сувенир из зелёного кварцевого стекла с дарс­твенной надписью — Пётр Семёнович преподнёс его отцу в бытность свою управляющим Мальцевским стекольным заводом.

Семён Ананьевич к детям относился строго, но без чрезмернос­ти. Рачительно вёл хозяйство. Помимо Хмелёвки, он приобрёл имение Курдюки, где у него было 200 крепостных душ, и ещё какие-то дру­гие земли (постепенно приобретал окрестные земли — деревни Оржевку, Кандаурово, Лопатино). Несмотря на ранения, Семён Ананьевич прожил долгую жизнь и умер в 80-х годах XIX столетия в преклон­ном возрасте. Каждый из оставшихся в живых сыновей получил в наследство по несколько сот десятин земли. Родовое имение Курдюки досталось старшему — Михаилу Семёновичу.

Михаил Семёнович, родившийся в 1832 году, несомненно, был колоритной фигурой. Рассказывают, что в его доме долго сохраня­лись патриархальные традиции и обстановка быта крепостных времён. На старости лет он любил повторять инсценировку из последних дней жизни Семёна Ананьевича: его сажали в отцовское кресло и так же несли по саду в беседку, причём это велено было делать тем же людям — бывшим казакам Семёна Ананьевича. В беседке с раз­ноцветными стенами висели вещи, принадлежавшие Семёну Ананье­вичу, в том числе его старая кавказская нагайка, которую использо­вали, как и встарь, для наказания прислуги и детей. За лёгкую вину её нюхали, а за сильную — получали удары. «Эту нагайку за разби­тое стекло нюхнул и я и должен был получить и больше, но спасло меня заступничество мамы, которую Михаил Семёнович любил и ува­жал», — вспоминал Сергей Павлович.

К Михаилу Семёновичу, как старшему в роду, братья Кишкины раз в год возили на поклон своих детей. Уже обосновавшийся в Студёнке Павел Семёнович вместе с Софьей Николаевной брали сына Серёжу и дочерей, садились в два тарантаса, запряжённых тройками с коло­кольчиками, и по степным дорогам катили за 120 вёрст в Курдюки.

По настоянию Михаила Семёновича в день столетия Семёна Ана­ньевича, 16 апреля 1895 года, в родовом имении собралось всё много­численное потомство Кишкиных — около 80 человек не дальше двою­родного родства. Отслужили торжественную обедню в местной церк­ви, а затем все внуки и правнуки Семёна Ананьевича были записаны в племянную книгу, и к родовому дереву, запечатлённому на одной из стен дома, были подрисованы новые ветви и веточки.

Древо Кишкиных зеленело и разрасталось. (Кстати, от одной из ветвей его произошёл выдающийся дирижёр нашего времени Евге­ний Светланов, который приходится правнуком Михаилу Семёнови­чу.) Но если мой прадед, дед и старшие дядья были военными, то многие молодые Кишкины в соответствии с новыми веяниями стано­вились врачами, профессорами. Владимир Семёнович, окончивший с отличием Императорскую Военно-медицинскую академию, основал детскую больницу в Саратове. Николай Семёнович, создатель кли­ники на Пироговке в Москве (ныне 1-я пропедевтическая больница), стал профессором Московского университета на кафедре врачебной диагностики и был уволен из университета за либерализм в 1913 году по распоряжению министра просвещения Кассо. Сестра Мария Семёновна стала медсестрой в русско-турецкую войну 1877—1878 годов и замуж вышла за врача Ивана Фёдоровича Иванова, кото­рый возглавлял благотворительную лечебницу на Хитровом рынке в Москве.

Павел Семёнович тоже поступил было в Московский универси­тет на медицинский факультет, но, проучившись пару лет, понял, что медицина — не его призвание, и перешёл на юридический факультет, который закончил со званием «действительный студент». Вскоре он женился на Софье Струковой (обстоятельства их знакомства преда­ние не сохранило) и, покинув Москву, обосновался в Студёнке.

По воспоминаниям брата, в Студёнке дом был тогда небольшим — в 7 комнат с залом. (Позже отец мой пристроил ещё 5 комнат и боль­шие сени из вётел, росших по руслу старой реки внизу сада, а также устроил в доме тёплый ватерклозет, что было по тем временам боль­шим новшеством. В ватерклозете заботами его сестры Надежды Семё­новны поддерживалась образцовая чистота и даже стоял озонатор, источавший нежнейший аромат. Это было моё любимое место.) В саду была также оранжерея, где купленный ещё Яковом Степановичем садовник развёл персики и голые арабские абрикосы, славившиеся на весь уезд.

«Выйдя в зятья», Павел Семёнович увлёкся культрегерством и просветительской деятельностью. Построил школы в Студёнке и соседнем селе Турки, основал кирпичный завод, снабжавший кирпи­чами окрестные деревни, и постарался превратить имение в образцо­вое хозяйство. Первым в округе завёл паровую молотилку и меха­ническую сенокосилку, специально пригласив для их обслуживания механика из города. В усадебном саду появились прекрасные породы фруктовых деревьев. Сорта яблок и груш там были замечательными и для тех краев даже редкими. Отборные яблоки, груши и вишни пос­тавлялись даже в Москву, в магазин Елисеева.

Студёнка процветала. Отец, имевший чин статского советника и исполнявший в уезде выборную должность мирового судьи, пользо­вался авторитетом и был человеком справедливым, его уважали и обращались к нему за помощью все, в том числе и крестьяне. Он, не скупясь, давал взаймы деньги, арендную плату с крестьян брал самую низкую, за что окрестные помещики имели даже на него зуб. Зачас­тую он и вовсе отказывался брать плату с неимущего арендатора. В имение к Павлу Семёновичу охотно нанимались батраки. В 1905 году, когда по всей Саратовской губернии полыхали помещичьи усадьбы, из соседней мордовской деревни Шитневки на Студёнку пошли озлоб­ленные мужики, но местные крестьяне, вооружившись вилами и топо­рами, встретили эту орду у мостика через речку и отстояли своего барина, не дали поджечь и разграбить имение. Отец в благодарность открыл амбары и роздал крестьянам зерно.

Может быть, поэтому, несмотря на то, что отец был рачитель­ным хозяином и хозяйство вёл на научной основе, имение не прино­сило больших доходов и богатств накоплено не было. На мой взгляд, отца можно было бы отнести к тому типу помещика, вроде Левина, которого описал Л.Н. Толстой. Всё сказанное мною о Павле Семёно­виче — не голословные суждения, а факты, которые я узнала со слов матери. Относилась я к ним тогда с недоверием, более того, с сом­нением: разве эксплуататор-помещик мог быть таким — почти идеаль­ным? В советской школе про помещиков говорили совсем другое. И вообще, своё происхождение я искренне считала позорным, стыди­лась и старательно умалчивала о нём.

Поэтому совершенно неожиданным оказалось для меня отно­шение жителей Студёнки, которую я после многих лет посетила в 1993 году. Повёз меня туда земляк Гурий Иванович Макаркин, крес­тьянский сын, старший брат которого учился в земской школе, где давали уроки и мои старшие сёстры. Уроки иногда проходили прямо на террасе усадьбы. Гурий Иванович тепло вспоминал о семье Кишки-ных, о том, что благодаря им брат смог получить образование и позд­нее закончить университет и стать одним из конструкторов Крымско­го моста в Москве. Патриот Студёнки, Гурий Иванович прямо насто­ял на том, что мне необходимо съездить в родные места (я, честно говоря, опасалась: как встретят «униженные и угнетённые» дочку их «эксплуататора»). Макаркин быстро организовал поездку, мы поехали вместе. Меня сопровождали дочь Инна, внук Дима и внучатая пле­мянница Наташа Скачкова.

Проехав поездом до Балашова, затем автобусом по шоссейной доро­ге, мы высадились прямо посреди степи, в чистом поле. Здесь нас уже ждала крестьянская подвода. Возничая Лариса, женщина среднего воз­раста, ударила кнутом, и лошадь понеслась по неровной степной доро­ге. Время от времени женщина щёлкала кнутом и покрикивала: «Давай, Анюта, давай! Ты знаешь, кого везёшь? Ты барских детей везёшь!» «Издевается она, что ли?» — недоумённо подумала я. Как выяснилось, не издевается. Лариса повела нас по деревне, уважительно представляя соседям: «Это вот младшая дочь Павла Семёновича». Люди приветливо улыбались, а старушка Марья Иосифовна, в доме которой мы остано­вились, по старинке даже поцеловала меня в плечо — как было принято при встрече с господами. «Барышня приехала!» — разнеслось по дерев­не. Оказалось, Павла Семёновича жители Студёнки помнят и любят — любят со слов своих родителей и дедов. Люди пересказывали истории, оставшиеся в памяти, принесли мою детскую фотографию, сохранив­шуюся у внучки моей няньки. Привели старика, сына усадебного куз­неца, который в детстве играл со мной во дворе и помнил меня бело­курой, с кудрявыми волосиками.

Но особенно запомнилось посещение соседней деревни Чернавки, где раньше находилось родовое кладбище Струковых и Кишкиных. Здесь, у сельпо, на солнышке грелись старухи. Когда Инна и Ната­ша подошли к ним, они полюбопытствовали, кто приехал. Узнав, что дочь Павла Семёновича Кишкина, самая старая из них (ей уже был 101 год!) двинулась мне навстречу, и только я слезла с телеги, как она привычным движением быстро наклонилась к моей руке (откуда только ловкость взялась?) и приложилась к ней. Я была потрясена — так мне руку никто не целовал!

Ольга Николаевна (так звали эту женщину) сохранила прекрасную память и рассказала, что служила горничной у помещика Полянского, которому принадлежала Чернавка, и часто видела моего брата Сергея Павловича, приезжавшего погостить и поохотиться. Павла Семёнови­ча встречала в церкви с дочерьми. «Барин был видный такой, в шубе с бобровым воротником». А вглядевшись в мою дочь Инну, прямо ахнула: «Гляди-ка, глаза у неё совсем как у девок кишкинских!»

Словно и не проносились здесь бури революции, гражданской войны, коллективизации — слова «барин», «барышня» сохранили свой уважительно-любовный оттенок.

Но вернёмся к прерванной нити моего повествования.

Отца я плохо помню, но он оставил мне в наследство свою яркую внешность. Бытует семейное предание, будто моя прабабка была тур­чанкой, прадед мой якобы в екатерининские ещё времена привёз её из турецкого похода. Насколько это достоверно, судить не могу. Но, может быть, и впрямь от этой турчанки, как у Мелеховых в «Тихом Доне», пошли у нас в роду смуглые, восточного типа потомки. А воз­можно, что это всего лишь красивая легенда. Но на уцелевших ста­ринных фотографиях видно, что отец мой внешне нисколько не похо­дил на русского — темноглазый, черноволосый, с круто вьющейся пышной шевелюрой. Его нередко принимали за армянина. И сёстры мои пошли в отца.

Другая ветвь Кишкиных, по линии Кирилла Ананьевича, брата моего дедушки, восточными чертами не отличалась. Моя мать Прас­ковья Михайловна, которая приходилась моему отцу родственни­цей — двоюродной племянницей, имела типично русскую внешность: светлые волосы, небесно-голубые глаза. Её отец Михаил Кириллович Кишкин был человеком бедным. Когда-то у его отца Кирилла Анань­евича был небольшой земельный участок близ Кондаурова в Тамбо­ве, но после 1861 года он продал землю своему брату Семёну и стал служить в Тамбове. Михаил Кириллович тоже служил по какому-то ведомству в ранге коллежского регистратора в Тамбове, а жена его, моя бабка, происходила из поповской семьи. Михаил Кириллович, говорят, изрядно выпивал и никакого имущества не нажил. На старо­сти лет пришлось ему стать приживалом у Павла Семёновича. Посе­лили его в усадебном саду, в сторожке, которую специально для него построили.

Прасковья Михайловна, рано лишившаяся матери, попала в приют мадам Тарлецкой, куда её устроили богатые родственни­ки. Приют этот находился в угловом доме на Манежной площади в Москве, прямо напротив Кремля. Окна приюта выходили на Мохо­вую (теперь можно было бы сказать — на Государственную библио­теку). Много позже, после Октябрьской революции, в этом здании разместился Коминтерн, и там работал мой муж. Такие вот бывают гримасы истории!

В приюте моя мама получила шестилетнее образование, обучилась кройке и шитью, как все воспитанницы. Но мама, помнится, часто сетовала на своих родственников-опекунов за то, что они не отдали её в какой-нибудь другой приют, где она могла бы получить образова­ние получше. «Пожалели денег, поскупились», — прибавляла она при этом. Приюты в царское время были платными. Мама не любила своё ремесло портнихи, но оно-то и определило её судьбу.

После выхода из приюта Прасковья направилась в Студёнку, к отцу, да так там и осталась. Она стала там всех обшивать и помогать по хозяйству в семье Кишкиных, выполняя роль экономки. Павел Семёнович к тому времени уже овдовел, и хозяйство вела его сестра Надежда Семёновна, переехавшая к нему из Москвы. Так и оставша­яся в девицах, она долго жила в семье брата в Студёнке и была там полновластной хозяйкой, строго наблюдая за порядком в усадьбе. По рассказам мамы и брата Сергея, это была весьма своеобразная, сильная натура. Нрав у неё был крутой. Прислуга перед ней трепета­ла и беспрекословно ей повиновалась, но любить не любила. Как-то раз, когда горничная примеряла ей платье и что-то сделала не так, Надежда Семёновна в гневе схватила ножницы и отрезала ей косу. Об этом люди в Студёнке помнили даже спустя 90 лет!

Сергей Павлович пишет, что у Надежды Семёновны в ранней молодости случилась личная трагедия: её жених накануне свадьбы вышел в сад с ружьём и, найдя какую-то яму, зачем-то решил изме­рить глубину ружьём. Зацепил курок и нечаянным выстрелом попал себе в грудь. Нелепая, мучительная смерть жениха так повлияла на тётю Надю, что она стала немного ненормальной и на всю жизнь осталась в девицах.

Надежда Семёновна подняла на ноги всех старших детей отца. Не знаю, как они вначале встретили появление в усадьбе нового жен­ского лица, но имя Прасковья показалось им слишком простонарод­ным, и маму они стали звать Полиной, Линой. Белокурая миловидная девушка приглянулась вдовцу. Началась их тайная связь, продолжав­шаяся долгие годы. Павел Семёнович никак не мог решиться на меза­льянс. Может быть, опасался возражений своих уже взрослых детей и Надежды Семёновны. Моя мама, по её собственным словам, много от неё натерпелась. Когда я потом спрашивала маму, не вспоминает ли она о жизни в усадьбе, она с горечью говорила: «Эх, Лиза, о чём вспоминать? Если б ты знала, сколько слёз я там пролила!»

Плодом этой связи были внебрачные дети, рождение которых держалось в тайне. Новорождённых сдавали в приюты, и они бес­следно исчезали из семьи, терялись из виду. Об этом я узнала от дру­гих, сама мама мне ничего не рассказывала, даже словом не обмолви­лась — видимо, это была её боль, кровоточащая душевная рана. Знала я только о брате Володе, который был старше меня на девять лет, что он воспитывался в чужой семье. Мама поехала рожать в Моск­ву, что для всех по-прежнему должно было держаться в тайне, а в действительности уподобилось секрету Полишинеля, но сердце её не выдержало — в приют она ребёнка не сдала, а отвезла в город Каши­ру, недалеко от Москвы, где устроила на воспитание в семью рабоче­го-пожарного. Взяли его домой после того, как брак моих родителей был узаконен.

А произошло это так: мама долго терпела унизительное по тем временам сожительство, страдала от косых взглядов в семье, от пере­судов. Связь слишком долго тянулась, чтобы оставаться тайной. Чаша терпения переполнилась, и, вернувшись от акушерки осенью 1913 года, мама взбунтовалась, поставила отца перед выбором: либо он на ней женится, либо она уйдёт от него — ремесло портнихи обеспе­чит ей кусок хлеба. Павел Семёнович сдался. И вот в тридцать семь лет мама встала под венец с человеком, которому было уже далеко за шестьдесят. Узаконенный брак позволил мне появиться на свет.

Следуя православному обычаю, меня крестили. Мама была истин­но верующим человеком, а отец, по её словам, нет. Родившийся в 1850 году, он принадлежал к тому поколению, которое увлекалось наукой и прогрессом. В церкви отец бывал только по большим праз­дникам, но и во время службы не слишком ревностно осенял себя крестом. Возможно, из-за весенней распутицы, когда дороги раски­сают, родители решили не везти меня, новорождённую, за несколько вёрст в село, где стояла церковь, а пригласили священника совершить обряд крещения дома. Церковную купель заменила обычная крес­тьянская мера для зерна. Нарекли меня в честь бабушки со стороны отца — Елизаветой. Восприемниками при крещении были Виссарион Петрович Фёдоров (дворянин, агроном — как записано в метрическом свидетельстве) и моя сестра Олимпиада. С семейством Фёдоровых, связанных с Кишкиными и Струковыми дружескими и родственными узами, я и мои дети поддерживаем контакты до сих пор.

Позднее у меня появился ещё братишка, что было для меня неожи­данным. Подвели меня, помню, к кроватке, в которой лежало похожее на куклу крошечное существо, красненькое личико его было величи­ной с кулачок. Мне сказали, что это мой братик Боря, что его нашли в огороде под капустным листом. (Так всегда раньше объясняли детям появление у них братьев и сестёр.) Братик Боря не вызвал у меня ни большого восторга, ни особого интереса — скорее всего, я почувство­вала к нему ревнивую неприязнь, вероятно, подсознательную. Вскоре, не дожив до года, братишка умер. Исчезновение его прошло для меня незаметно, наверное, тогда я сама была слишком мала.

От первого брака у отца осталось шестеро детей: дочери Екатери­на, Александра, Мария, близнецы Анна и Олимпиада и сын Сергей. Сёстры получили прекрасное образование: Екатерина, Мария и Алек­сандра окончили Тамбовский институт благородных девиц (Шура — с шифром1, а Катя с похвальной грамотой), Аня и Липа, закончив гимназию, даже ездили учиться в Сорбонну, в Париж. Брат Сергей после гимназии пошёл по агрономической линии, окончил Петровс­ко-Разумовскую сельскохозяйственную академию, где учился вместе с Н.И. Вавиловым и А.В. Чаяновым. Работал уездным земским агроно­мом.

К моменту моего рождения все старшие дети были уже взрос­лыми, успели обзавестись семьями. Екатерина была самой красивой среди сестёр — рассказывают, что на одном из балов в Саратове её пригласил на танец сам император Николай Александрович. Но лич­ная жизнь её сложилась неудачно: первый брак Екатерины с офи­цером Иоакимом Радчевским распался, и вторым браком она вышла замуж за князя Фёдора Михайловича Шаховского, одного из много­численных Шаховских, который хотя и воспитывался у тётки Шахов-ской-Глебовой-Стрешневой в её дворце в Покровско-Стрешневе, но потом сам зарабатывал себе на жизнь, будучи инженером и начальни­ком железнодорожной дистанции на Юго-Восточной железной доро­ге. Жили они хорошо, но в 1916 году Фёдор Михайлович скоропос­тижно скончался от перитонита. Старшие Катины дети, благодаря тому, что их родной отец Радчевский был боевым офицером, смог­ли бесплатно получать образование: Лену приняли в Александровс­кий институт благородных девиц в Москве, а Мишу — в 1-й кадет­ский корпус, размещавшийся в Лефортово. Кстати, туда же устрои­ли и моего брата Володю. Мама сетовала, что он был отъявленным озорником и драчуном. В одной из боевых схваток лишил глаза свое­го противника.

Муж Александры Анатолий Корнилович тоже был инженером, титулярным советником. Происходил он из дворянской семьи с поль­скими корнями, гордившейся своим родством с декабристом Алексан­дром Корниловичем. Анна связала свою жизнь с агрономом Томасом Зилесом, обрусевшим немцем, а Олимпиада стала женой Семёна Ефи­мовича Линника, вице-губернатора Калужской губернии.

Жили все в разных местах, но часто слетались в родную Студёнку, проводили там лето с детьми. Павел Семёнович охотно принимал всех. С новым статусом моей мамы падчерицы смирились, а посте­пенно и вовсе с ней подружились. Только при упоминании о старшей падчерице Екатерине у мамы иногда, как мне казалось, приглушённо звучали неприязненные нотки. Отношения между ними, похоже, так и не сложились.

Я была в одних годах с моими племянниками и племянницами, а двое из них были даже старше меня намного. Мы росли вместе, про­водя время в детских играх, и на всю жизнь у нас установились тёплые родственные отношения. Нашим общим паролем, паролем нашего детства стало тёплое название «Студёнка». Увы, теперь большинства из моих сверстников уже нет в живых.


Знак отличия в виде вензеля императрицы, выдававшийся институткам.


В студёнковском доме жизнь кипела — всегда там кто-нибудь жил и гостил. Летом к отцу в имение съезжалась вся родня: тётки и дядья, его собственные дети с семьями, с мамками-няньками. На огром­ной открытой веранде в 4—5 часов дня по русской барской традиции совершались чаепития. А когда собирались гости на большой празд­ник, особенно на день святых Петра и Павла, столы накрывались в саду, в аллее, ведущей от дома к избушке; ставился большой само­вар на белой скатерти. Сад оживал, наполнялся звонкими детскими голосами. Я с другими ребятишками бегала повсюду. Мы забирались в малинник, рвали крыжовник и смородину, собирали яблоки-падалицу. В пору созревания вишен меня особенно соблазняли висевшие на тонких веточках крупные сочные ягоды. Вот бы их отправить в рот прямо с дерева! Но нет — с моим росточком их не достать. Нахо­жу выход: подпрыгиваю, хватаюсь за веточку, притягиваю пониже и прямо ртом срываю спелые вишни, предвкушая наслаждение. Но что это? Брр! Во рту вдруг возникает тошнотворный вкус полевого клопа. Долго отплёвываюсь — удовольствие испорчено. Вдобавок вишнёвым соком закапано платье. Я понимаю, что от мамы влетит — сок ведь плохо отстирывается. Большая неприятность!

В холодное время года гости рассаживались за большим столом в столовой с окнами, выходившими на цветник, где весной и летом бла­гоухали алые и чайные розы. В отсутствие гостей нас, детей, сажа­ли за общим столом со взрослыми. Хорошо помню, что я сидела на высоком детском стульчике спиной к простенку между окнами, где стояли напольные часы с мелодичным боем. Когда же приезжали гости, то нас усаживали отдельно. А так как отец был хлебосоль­ным хозяином, гостей всегда бывало много, то мы чаще всего сидели в углу за небольшим столиком, чему были не слишком рады. Как раз в том месте под нами был подпол, где хранились соленья, марина­ды, колбасы, стояли кадки с мочёными яблоками, солёными огурца­ми, квашеной капустой, а с потолка свешивались на крюках копчёные окорока. Мама часто спускалась туда по крутой лесенке, чтобы взять что-нибудь к столу, и я следовала за ней. Но мне там не нравилось, потому что было темно, холодно и сыро. Гораздо больше привлека­ла меня другая кладовая комната, где соблазнительных для ребён­ка вещей было предостаточно. Стеклянные банки с разноцветными леденцами, конфетами в ярких обёртках, пряники и печенье, варенье разных цветов, ярко-жёлтый или белого цвета липовый мёд — всё это неотразимо притягивало меня к себе. Комната была светлая, её два окна выходили на аллею, которая вела к небольшому летнему доми­ку. Но дверь кладовой, открывавшаяся в тёмную переднюю, всегда запиралась на ключ.

Под окнами этой кладовой, вспоминала мама, летом из кирпичей складывалась временная печка. Бывало в эту пору, когда поспевали ягоды и созревали ранние сорта яблок и груш, целыми днями вился дымок из трубы этой печки: здесь в огромных медных тазах варилось варенье. Его пудами заготавливали на зиму. Готовили ещё домашний мармелад и пастилу. Все женские руки в семье привлекались к этому традиционно русскому занятию. Неслучайно у Пушкина в «Евгении Онегине» воспроизводится картина этого летнего «священнодейс­твия» в усадьбе Лариных.

Летний домик, стоявший в конце тенистой аллеи, в отдалении от большого дома, называли «избушкой». Сложенный из брёвен, с узор­чатыми наличниками и резным крыльцом, он и впрямь был похож на сказочный терем-теремок. Обычно в нём устраивали на ночлег гос­тей, наезжавших большим скопом в летнюю пору. Но этого я сама уже не помнила, ибо росла в другие времена. Запомнилось только, как с подружками играла в пустых комнатах «избушки», как гулко раздавалось там эхо наших голосов.

От раннего детства у меня в памяти остались лишь разрознен­ные клочки смутных воспоминаний. Дополню их воспоминаниями моего старшего брата Сергея Павловича — отрывком, посвящённым моему деду Михаилу Кирилловичу Кишкину. Воспоминания эти брат начал писать в 1946 году на отдалённой сельсхозстанции под городом Уральском, где он проработал большую часть своей жизни и где ско­ропостижно скончался в 1955 году, когда сидел у окна и смотрел на дорогу в ожидании приезда сестры Олимпиады. Воспоминания оста­лись незаконченными. Небольшой отрывок под названием «Студен­чество» был напечатан в 1966 году в журнале «Лепта» стараниями сына Льва Сергеевича, но эти интересные записки целиком ещё не появлялись в печати и ждут опубликования.


кириллович

Михаил Кириллович — двоюродный брат моего отца — сын Кирил­ла Ананьевича Кишкина, землю которого купил мой родной дед Семён Ананьевич. Он, Кирилл Ананьевич, после продажи земли имел плохенький дом в Тамбове и где-то служил. Его сын Михаил Кирил­лович почти не имел образования и с детства жил в большой нужде. С 15 лет стал писцом в каком-то учреждении и дослужился до 1-го чина (коллежского регистратора, чуть не губернатора, как шутил, подвыпив, Кириллович), женился на мещанке2 и жил хорошо с женой. Она рано умерла, он стал пить. Потерял место, и родня (из семьи отца моего) распихала по приютам его детей (из них знаю только одну, оставшуюся в живых Прасковью Михайловну), а его взял к себе брат папы Пётр Семёнович. Когда Пётр Семёнович поступил на службу на мальцевские заводы (Брянск), то Кириллович остал­ся бесприютен и пешком пришёл в Студёнку примерно в 1896 году. Я помню этот день. Было лето и пили чай во дворе. Подошёл кто-то в плохом костюме и поцеловался с папой, и из громкого разгово­ра (Кириллович был глуховат — вроде как я сейчас) мы, дети, поняли, что это наш какой-то дядя. Обедал и ужинал он с нами. А для житья ему отвели старую баню, что была тогда в парке. Он был уди­вительно хлопотлив в хозяйстве — попросил купить ему ниток и сразу наплёл сеток-сачков для ловли раков, которых на Карае (в трёх кило­метрах от Студёнки) водилась сила. Всё лето таскал раков. Первую зиму Кириллович жил в доме, клеил сам себе гильзы для табаку, разные коробочки для нас, ребят, топил в доме печи, крайне любил выпить, но это ему редко удавалось, т.к., зная его слабость, денег ему не давали (одевая, обувая и кормя). Он ходил с ружьём, добыл себе борзую и в первую же зиму приносил много зайцев (я думаю, что стимулом его охоты были шкурки зайцев, которые были единс­твенным источником для его выпивки: 20 коп. шкурка = 20 коп. бутылка водки).

Нас, детей, он занимал своими работами, которые были многооб­разны — гильзы, сети, плохой, но переплёт книг, — и много ещё чего он мог делать. Позже Кирилловичу отвели для постоянного житель­ства маленькую избушку, где он жил один с собакой Вертушкой. Он очень скоро огородил в саду себе участок и сажал там табак, кото­рый и курил. Поймал где-то рой пчёл и положил начало пчельнику (потом этим заинтересовался папа), и пчельник стал большим уже, с рамочными ульями. Завёл кур, пристроив сарайчик к кухне сзади, и это потом развилось в большое дело с породистыми курами.

Здесь Сергей Павлович неточен - должно быть: поповне.


Обе­дал Кириллович в доме, а чай и сахар ему давали, и жил он отде­льной жизнью, имея возможность принимать гостей из крестьян. У него были два-три друга, и приходили они к нему со своей водочкой. Я очень любил бегать к Кирилловичу, пить у него чай, ходил с ним за раками и особенно любил ходить в полую воду за щуками, кото­рых он ловил «намёткой». Щук и рыбы тогда в Карае было много. И попадались огромные, до 25—30 фунтов, и ещё огромные окуни до 5 фунтов, каких я позже и не видел. Волнения, когда в намётке ока­зывалась крупная рыба, были у меня ужасные, и ради этого удоволь­ствия я бегал с Кирилловичем на Карай в грязь половодья.

Когда я стал старше, то, имея деньги, давал Кирилловичу на водку, и мы с ним выпивали. Он меня любил очень, пел мне старин­ные романсы («Я моряк красивый сам собою» и другие), говорил, что «коли с того света пускают, приду я тебя навестить». И в связи с этим укажу на необъяснимый случай в жизни моей. Когда умер Кириллович (о смерти его особо), я был в Москве, вернулся месяца через три-четыре. Вспоминали его с другом Гусевым, но без выпивки. Я лёг в комнате Надежды Семёновны один, и в ногах у меня лежал фокстерьер. Я читал при свече. Вдруг фокс начал тихо рычать. Я под­нял глаза от книги и вижу: сидит Кириллович в кресле. Я не испу­гался, но фокс всё рычал. Я встал с кровати и поднял свечу — ясно вижу Кирилловича в его обычном костюме и в позе читающего. Мне стало как-то жутко, я вышел в коридор, за мной фокс, который стал на дверь отчаянно лаять. Проснулась няня Стигнеевна, вышла — я ей сказал, в чём дело, и она открыла дверь. Няня, крестясь, вошла со мной, но никого уже не было, и только около кресла лежала газе­та, с какой я видел Кирилловича. Конечно, это галлюцинация, но мне необъяснимо поведение фокса, и этот случай много меня заставил думать. Не верю я в загробное, но так ясна была картина, что забыть не могу через 50 лет почти.

О смерти Кирилловича. Он был охотник, но когда я стал насто­ящим охотником, он уже ослабел. Я завёл чудных борзых, привози­ли помногу зайцев и лис, и Кириллович просил его взять на охоту. В хороший день дали ему смирную верховую и поехали за Карай, к Мандрыкиной степи. Поймали на его глазах зайца, а потом сам он выгнал лису и стал улюлюкать. Я и Пётр погнали, за нами поскакал и серый конь Кирилловича. Но мы его обогнали. Лиса была матё­рая и плутовка. Догнали её до крутого оврага — она пошла краем кручи и сумела обмануть собак. Собаки кинулись в овраг, одна упала с кручи и разбилась, а сама лиса — полем в лощину, где был пчель­ник. Я и Пётр с криком погнали за ней — зовём собак, улюлюкаем. Лиса перемахнула через тын пчельника. Пётр тоже и сбил лошадью улей. А я мимо амбарушки помчался в узкий проход — в проходе гру­дью лошади сбил какого-то человека с ног, но в охотничьем азарте не до него было. Лиса была сильно загнана и вывалила язык, но всё же без собак мы её никак не могли загнать. Увидели, что она скрылась в вершине лощины, и, т.к. у меня было за плечами ружьё, решили взять без собак. Пётр заехал в лощину. А я стал с ружьём в конце полыни. У меня под седлом был Васька-маньчжурец — он был приручен сразу скакать, как выскочит заяц или лиса. И я, боясь, что он, увидя лису, ускачет за ней, надел повод на руку. Как только Пётр заехал, то сразу поднял лису из лощины — она, умученная, чуть шла и выско­чила прямо на меня. Я прицелился, но Васька дёрнул и сунулся ска­кать, выстрелить не дал. Пётр попытался достать лису арапником. В это время откуда-то заявился Сарга — щенок борзой, который в погоне отстал от нас. Он кинулся на лису, но попал ей в рот. И лиса прокусила ему переносье. Что тут поднялось! Визг, смятенье. Пётр кувырком со своего коня, ухватил лису за трубу (т.е. хвост). Лиса кольцом свернулась, схватила зубами рукав его поддёвки и мясо при­хватила. Щенок визжит, Пётр кричит: «Бей, бей». Лиса же замерла на его рукаве — ружьём бить нельзя, а кнут я уронил. И тут я ниче­го лучше не придумал — быстро сел, снял сапог и сапогом заколотил лису. Всё это было секундно — описывать дольше. Потом бросились мы искать Кирилловича — поехали пчельником, и старик, которого я сбил, забавно рассказал о своём перепуге: «Крик, шум, собаки, кто-то меня сбил, и исчезло всё, только улей на боку». Доехали мы до места, где был Кириллович. Видим, ходит Серый, а его нет. Подъ­ехали ближе и увидели: Кириллович пластом лежит, руки раскинул. Стали поднимать — он вроде бредит, бормочет про Петра Семёнови­ча — «он на Горянщину погнал» (это места близ имения Петра Семё­новича, у которого жил Кириллович). С трудом посадили мы Кирил­ловича и кое-как довезли домой. Он поправился, но всё был плох и говорил, что это его смертная лиса была. Умер он через четыре меся­ца после этой охоты.

глава 2 революция. конец усадьбы

Детство принято считать самой лучшей порой жизни человека.

Однако оно далеко не всегда бывает безоблачным, хотя беззаботным, пожалуй, — да.

Ураган революции смёл по всей России дворянские гнёзда. Раз­метал в разные стороны когда-то дружные дворянские семьи, осла­бил связи внутри родственных кланов. Немало из тех, кто не принял революционных преобразований, эмигрировали за рубеж. Однако из нашего многочисленного кишкинского рода никто не покинул Родину. По крайней мере, я об этом не слышала. Даже такой человек, непос­редственно причастный к большой политике, как Николай Михайло­вич Кишкин.

Другие Кишкины, в целом либерально настроенные, были дале­ки от политики. Хотя в своих воспоминаниях Сергей Павлович пишет о том, как осенью 1905 года он, только что попавший в Москву сту­дент, оказался в гуще событий. В первый же день приезда он пошёл к двоюродным братьям и у памятника Пушкину увидел, как побежал народ, который гнали верховые.

«Я (первый день из деревни) не понял, в чём дело, и стоял. Вер­ховой (казак) проскакал мимо и походя ударил меня. Я, в жизни не битый, реагировал бессознательно: у моих ног на тротуаре оказа­лась куча камней, я машинально схватил камень, запустил в обид­чика казака и попал ему в спину. Тот повернул лошадь, увидел меня с камнем в руке (вторым) и с криком «вот он, бунтовщик» полез на тротуар и старался ударить меня нагайкой. Ударил меня легко по руке, т.к. лошадь не шла на тротуар, а я прижался к стене дома и закрывался руками. Открылось окно, и оттуда мне кричат: «Колле­га, давайте руку!» Я был в студенческой фуражке, а все студенты тогда звали друг друга коллегами. Я обернулся к окну (1-го этажа — дом цел и сейчас, 1954): в окне много студентов, и протягивают руки. Я уцепился, и меня втащили в окно (упор ног в стену). Казак заста­вил лошадь взойти на тротуар и в полную силу нагайкой мне влепил в спину (след удара был месяца полтора, даже видно было утолщение нагайки)».

Синяя полоса от нагайки на спине и ссадина на брови сделали Сергея героем среди знакомой молодёжи. Он очень гордился синяком и охотно ходил на демонстрации.

«Помню Москву этих дней — вся она бурлила, вся была на ули­цах, и было странное смешение: красные флаги, банты, на всех пло­щадях шествия, митинги. Помню, что у памятника Скобелеву первые дни была беспрерывная толпа — митинги, и Скобелев украшен крас­ными флагами, и даже балкон градоначальника был с красными фла­гами вперемешку с национальными. Видел на балконе, кого не знаю, из чинов градоначальства с красным бантом. Но это было только в первый день, когда все ликовали и вся полиция или исчезла, или сама была с красными бантами».

Потом начались столкновения, драки, избиения казаками и черно­сотенцами студентов. Сергей сгоряча даже записался в студенческую дружину, которая отвечала за охрану общежития и наружную охрану.

«К нам никто не заглядывал, и вся наша работа заключалась в патрулировании на территории академии (ждали поджогов) и упраж­нении в стрельбе в парке. Револьвер был бульдог, и попасть из него далее 10 шагов было невозможно».

Но потом ситуация изменилась.

«Письма и вести из Студёнки приходили страшные (начались пог­ромы имений), и по совету тёток, да и делать нечего было, а под­линным революционером я не был, я уехал домой, воспользовавшись перерывом в забастовке железных дорог в половине ноября — второй половине первого года студенчества.

Сейчас точно не помню свои истинные побуждения, заставив­шие меня уехать перед декабрьским восстанием в Студёнку. Их было много — беспокойство за папу, Шуру, сестёр, представление, что я что-то могу там сделать, изменить, помочь. Имело место и то, что я, не будучи связан по-настоящему с волнением Москвы и, пожалуй, не понимая его сути, не нашёл себе в нём места и был как бы лишним. А когда 50% студентов разъехались после того, как объяснили, что лек­ции и занятия прекращены до особого объявления, то стало и скуч­но, тем более что в ноябре было некоторое затишье и даже интервал в забастовках. Имело значение и письмо папы, написанное им, когда он и сёстры покинули дом и переселились в деревню. Письмо носи­ло завещательный характер и возлагало на меня заботу о Студёнке, о семье. Сумма этих побуждений плюс энергичные уговоры тёти Маши (Марии Семёновны) и заставили меня уехать, тем более что железная дорога заработала (позже она снова и надолго стала)».

Единственным настоящим политиком в нашем кишкинском роду, как я уже сказала, был Николай Михайлович Кишкин. Он был сыном старшего брата моего отца, а я, получается, доводилась ему двою­родной сестрой. Именно он в годы революции сделал нашу фамилию знаменитой. Врач-физиотерапевт по профессии, бесплатно обслужи­вавший Елизаветинский приют в Москве и имевший свою электро- и водолечебницу на Большой Молчановке (дом №12), он рано начал принимать участие в общественном движении, стал одним из осно­вателей партии кадетов и членом её ЦК с 1905 года. Политическая звезда Николая Михайловича особенно ярко зажглась после Февраль­ской революции 1917 года, когда он стал комиссаром Временного пра­вительства в Москве (фактически мэром города), а после корниловского выступления принял предложение Керенского, с которым у него были доверительные отношения, и вошёл в состав Временного прави­тельства, заняв пост министра государственного призрения. Именно в это время пробольшевистски настроенные солдаты и матросы ходили по улицам Петрограда с криками «Долой Кишкиных-Бурышкиных!». Лев Каменев, резко критикуя Временное правительство на Демокра­тическом совещании в сентябре 1917 года, говорил: «Если демокра­тия не захочет сейчас взять власть в свои руки, они должны откры­то сказать себе: «Мы не верим в свои силы, а потому, Бурышкины и Кишкины, приходите и владейте нами, мы сами не умеем». Эти риф­мующиеся между собой фамилии двух министров Временного прави­тельства стали нарицательными.

В критический момент Н.М. Кишкин поставил Керенскому усло­вие: «Чтобы никто не стоял за его плечами и чтобы никакими пос­торонними влияниями не связывали его свободу действий». В октяб­ре 1917 года он фактически стал выполнять функции петроградского генерал-губернатора. Буквально накануне Октябрьского переворота Керенский перед своим тайным побегом поручил Николаю Михайло­вичу возглавить своё печально известное правительство, передал ему все полномочия по наведению порядка, и Николай Михайлович менее чем на сутки стал диктатором России, оказался калифом на час, а если точнее, то на 24 часа, а то и менее. И разделил участь всех чле­нов правительства: был арестован прямо в Зимнем дворце и посажен в Петропавловскую крепость. Сколько он пробыл в заключении, когда его освободили — не знаю.3 Сама я никогда его не видала, но имя его меня преследовало. В 1941 году при окончании института на распре­делительной комиссии мне снова задали сакраментальный вопрос: «Скажите, Кишкин — не ваш ли родственник?» Я, наученная горьким опытом, не моргнув глазом сказала: «Нет, однофамилец». У меня и так уже неприятностей было — не оберёшься.

Революция 1917 года прошла мимо моего сознания.

Ничего о происходящих событиях я не знала, но запомнился один эпизод, характерный для этого времени. Мы, дети, играли в боль­шой просторной комнате нашего помещичьего дома. Комната не была заставлена мебелью: кроме пианино, только стулья, стоявшие вдоль стен. Именовалась эта комната залом. Окна её выходили на балкон, ступеньки которого спускались в сад. Летом маркизы на окнах защи­щали комнаты от знойного степного солнца. Перед наступлением холодов с балкона вносили в дом огромные кадки с цветами. Эти экзотические растения, расставленные возле окон и балконной двери в зале, прочно врезались мне в память. Они цвели. Их мелкие белые цветы источали пряный аромат. Много лет спустя в китайской про­винции Гуандун необычный запах цветов напомнил мне далёкие годы детства. «Что это за дерево?» — заинтересованно спросила я. Оказа­лось, у него интересное название — «Источающее аромат на девять ли». Возможно, это были те самые тропические растения...

В тот день в полупустом зале резвиться нам было привольно. И вдруг кто-то из детей постарше ни с того ни с сего запел: «Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой...» Эти слова меня поразили. При этом слово «царь» не вызвало никаких эмоций: я знала по сказкам, кого так называют, а в сказках с царями происхо­дило всякое. А вот что Бог, всемогущий Бог не поможет — это меня озадачило. Как же так? Ведь каждый день утром и вечером меня заставляли читать молитвы «Отче наше» и «Богородица-дева, радуйся» и просить у Всевышнего милости, помощи. А Он, оказывается, не может ни помочь, ни избавить от плохого?

Много позже я узнала, что это были слова коммунистического гимна «Интернационал».


После первого ареста Н.М. Кишкин был освобожден в марте 1918 г.


На дворе, видимо, стоял уже 1918 год. Надвигалась иная грозная эпоха, и стены усадьбы уже не могли защитить нас от кровавого раз­лива беспорядков, охвативших Россию.

Ещё один эпизод оставил глубокий след в памяти. Я с родите­лями сплю в комнате, которая называлась у нас «тёмной», потому как два её окна выходили в коридор, а дверь открывалась прямо в залу. Наверное, было уже далеко заполночь. В углу перед киотом с образами, божницей, как его называла мама, слабо теплилась лам­падка. Резкий стук в дверь поднимает моих родителей с постели. Мама, полуодетая, торопливо зажигает керосиновую лампу и откры­вает дверь. На пороге, словно разбойники из сказки, возникают люди в масках. Направляют на отца пистолет и требуют, видимо, золо­та. Что им ответил отец, не знаю. Только вслед за этим его вывели в залу и поставили к стенке. Раздался выстрел. Пуля просвистела у отца над головой, к счастью, не задев его. Грабители, видимо, реши­ли попугать отца.

Люди в масках вернулись в комнату и принялись лихорадочно рыться в ящиках комода, шарить повсюду. В это время я, ничего не понимая, спокойно восседала на своем «троне», то бишь поставлен­ном на кровать ночном горшке. Бандиты нашли-таки золотые монеты, лихорадочно стали рассовывать по карманам. Мне с высоты крова­ти хорошо было видно, как несколько блестящих монеток закатились под комод, и я поспешила сообщить об этом: «Дяденьки, дядень­ки, вон там ещё монетки». Но подбирать эти деньги «дяденьки» не стали, а сразу ушли. Мама потом утверждала, что в них заговорила совесть. Кто знает, может быть, наивная непосредственность ребёнка и впрямь устыдила этих ночных пришельцев. В семье у нас их окрес­тили «грабителями». Кто они были, так и не стало известно. Время шло неспокойное, смутное, и на волнах революции всплывали всякие отбросы и шлак.

В родную Студёнку, как в укрытие, перебралась с детьми старшая сестра Екатерина Павловна, самая любимая, по словам мамы, дочь отца. Незадолго до революции её муж Фёдор Шаховской умер, и Екатерина Павловна переехала в Москву, сняв квартиру на углу Дур-новского (позднее Композиторская улица) и Трубниковского переул­ков. Пенсии, которую ей выплачивали за мужа, не хватало, и сёстры Мария и Липа, жившие с ней, платили ей за занимаемые ими ком­наты. Когда в 1918 году с продуктами в Москве стало совсем плохо, Екатерина Павловна заперла квартиру, забрала детей — Лену и Мишу Радчевских и Нину Шаховскую — и уехала в Студёнку, где уже нахо­дилась и Анна Павловна с семьёй. Сама Катя давно уже страдала чахоткой, и все знали, что её болезнь неизлечима. Теперь Катя уми­рала в родном доме, в угловой комнате.

Запомнился мне поздний холодный вечер. В доме в тот час было тихо и уныло. Мама в зале возилась около медогонки — довольно примитивного аппарата, с помощью которого из пчелиных сот гнали мёд. Я играла подле мамы. Изредка мне перепадала ложечка свежего мёда, чистого, как слеза. Вдруг дверь из гостиной открылась: в две­рях стоял отец. «Катя умерла», — тихо произнёс он. Утешения были неуместны: слишком уж большое горе обрушилось на отца. Из пере­дней послышались приглушённые всхлипывания, и я побежала туда. Под вешалкой, прижавшись друг к другу, застыли Лена и Миша — дети покойной Кати. По малолетству я не смогла осознать всю глуби­ну трагедии моего отца и этих детей, потерявших родного, близкого человека.

По-видимому, отец очень любил и меня, своего последыша. Часто, помнится, сажал меня к себе на колени и рассказывал что-то, при­чём не только сказки, но и подчас даже совсем непонятные для меня вещи. Говорил, например, как я это теперь понимаю, о строении кле­ток органического мира. Но для меня слово «клетка» означало толь­ко клетку, в которой сидят птицы, и в моём воображении крутились деревянные и железные клетки — только это я и поняла из отцовско­го рассказа.

Со мною отец всегда был ласков. И сама я ласкалась к нему. Мне нравилось перебирать его мягкую пушистую бороду, слушать нето­ропливую речь. Усаживая к себе на колени, отец нежно гладил меня по голове, приговаривая: «Сиротка ты моя бедная». Про себя я недо­умевала, почему он меня так называет: я ведь знала, что у сирот нет родителей, но у меня-то они есть!

Видимо, отца томили тяжёлые предчувствия. И не зря! Неожидан­но он исчез куда-то из дома. А потом я увидела маму в слезах. Она стала поспешно собираться в дорогу, наняла крестьянскую подводу и, взяв меня, поехала за двадцать пять вёрст в село Турки. Мама сказа­ла мне, что отец умер, и мы едем его хоронить. Много позже я узна­ла, что отца взяли под арест и на телеге увезли в ВЧК. Заводилами ареста, по словам Гурия Ивановича Макаркина, была местная дере­венская голытьба. Вся деревня высыпала на пригорок возле школы провожать Павла Семёновича. Эта была та самая школа, которую построил отец. Кирпичное добротное здание, выдержав все испыта­ния, стоит там и по сей день, на кирпичах видны клейма ПК (Павел Кишкин), но отца давным-давно уже нет. И в здании, оставшемся без присмотра, выломаны деревянные полы и оконные рамы. Увы, прой­дёт ещё немного времени, и его окончательно растащат. В эту школу я начала ходить, когда мне ещё не исполнилось и шести лет.

Когда мы приехали в Турки, то уже не застали отца в живых. По дороге в ВЧК он принял цианистый калий — говорят, в семье Кишки­ных была традиция носить яд с собой в кольце. Позднее мы в этом ещё раз убедились.

Тело Павла Семёновича, окоченевшее, пролежало два дня в Тур­ках в домзаке (доме предварительного заключения), на сеновале. Так мне сказала мама. Сама я увидела отца уже лежавшим в гробу, с вос­ковым лицом. Меня приподняли и велели поцеловать в лоб, на кото­рый по христианскому обычаю был возложен венчик — полоска бума­ги с изображением Христа, а может быть, Бога-отца Саваофа. Потом гроб на полотенцах опустили в могилу. Застучали комья земли по крышке гроба, и всё было кончено. В испуге я прижалась к маме: мне было страшно и очень жаль папу, которого оставили одного в тёмной глубокой яме.

Старший мой брат Сергей Павлович, агроном, живший в Турках, устроил по отцу поминки. За поставленным в форме буквы «П» сто­лом сидело много народу — так мне запомнилось. Кто они были, не знаю. Видимо, местная интеллигенция — агрономы, учителя, служа­щие не расформированных покуда ведомств и кое-кто из окрестных помещиков, не покинувших ещё свои усадьбы, где уже угасала пре­жняя жизнь.

Ушёл отец, разваливалась семья.

Где-то в неизвестности пропала Мария Павловна. По некоторым слухам, она примкнула к белому движению, работала медсестрой и, заразившись тифом, умерла в 1918 году не то в Калуге, не то под Ярославлем.

Весной 1919 года Томас Зилес посадил в телеги жену Анну Пав­ловну с детьми, Надежду Семёновну, Лену и Мишу Радчевских, маленькую Нину Шаховскую и их старенькую няню, привязал к теле­гам двух коров и увёз всех на хутор, где он работал. Мы с мамой остались в Студёнке одни посреди пламени Гражданской войны.

Из тех кровавых лет в памяти запечатлелось несколько эпизодов.

Летом двадцатого года по деревне стали расползаться слухи об антоновцах. Детский мой ум не воспринимал истинного значения этого слова. Я только знала, что антоновкой называют кисло-сладкие вкусные яблоки, созревающие к осени, когда, прихваченные замороз­ками, они сочно хрустят на зубах.

Но вот однажды я и мои подружки Шура и Маруся беззаботно играли на лугу. Вдруг, запыхавшись, прибежала Параня, мать Шуры. Прежде в имении она была так называемой «чёрной кухаркой», так как стряпала на «чёрной кухне» для батраков, а мать Маруси, Марфуша, — «белая кухарка» — готовила на господ. Тётя Параня пота­щила нас в дом, каменное строение с толстыми стенами, и засуну­ла под лавку, наказав лежать тихо, не вылезать оттуда. Мы покор­но повиновались, хотя не понимали, зачем это нужно. Вдруг через короткое время мой слух уловил отдалённые звуки, напоминавшие частый стук швейной машинки: тук-тук-тук. Где-то за деревней, ока­зывается, строчил пулемёт. Вскоре с улицы донёсся дробный цокот конских копыт и лихое гиканье. В деревне поднялась суматоха: кри­чали люди, кудахтали потревоженные куры. Налетела банда антоновцев, а это была уже беда. Антоновцы забирали крестьянских коней, не оставляли без внимания и курочек-пеструшек. Отнима­ли перовые подушки, которые клали себе на сёдла, подчас из про­стого озорства вспарывали перины, так что в воздухе снежным вих­рем кружились перья и пух. Во главе отряда на лихом коне скакала небезызвестная атаманша Маруся, удалая и безудержная. К счастью, в деревне на этот раз антоновцы долго не задержались: их пресле­довали красные.

А ещё помню, я с ребятишками бегала смотреть на зарубленного красного комиссара. Он лежал на телеге, а вокруг столпилось столь­ко народу, что протиснуться поближе стоило большого труда. Тело убитого было прикрыто рогожей. Ничего я не увидела, лишь наслу­шалась страшных пересудов.

И ещё одно трагичное событие случилось в то лето, когда отца уже не было в живых. Погода в тот год стояла необычно сухая и знойная, даже для наших засушливых краев. Ранним утром, когда заря только занималась, меня разбудили беспокойный шум и сумато­ха в доме. Я присела на постели, но обнаружив, что мамы в комна­те нет, сползла с кровати, босиком, в одной рубашонке выбежала на балкон. Там столпились все обитатели нашего дома и о чём-то гром­ко, взволнованно говорили. Слышались вздохи, ахи и охи.

В той стороне, где находилась деревня, от которой наш дом отде­лял сад, небо было окрашено в зловещий багровый цвет, густые чёр­ные клубы дыма поднимались ввысь. Едко пахло гарью. Тревожно гудел набат. Доносились глухой гул множества голосов и заполошные крики. Студёнка горела.

Огонь пожрал всю деревню, все её сто двадцать с лишним дво­ров. Уцелело лишь несколько изб, стоявших на отлёте, их удалось отстоять.

В наш дом начали вселять погорельцев, в каждую комнату по несколько семей. Нам с мамой оставили одну, ту самую «тёмную», которая прежде служила спальней моим родителям. К зиме в зале и других комнатах стали складывать русские печи, без которых крес­тьянину жизнь не в жизнь. Помню, я с другими девочками, моими подружками, забиралась по приступкам на печку, где от кирпичей исходило блаженное тепло, и там мы обретали тихий уединённый уголок для наших игр. От переуплотнения нашего жилища я не испы­тывала дискомфорта — наоборот, у меня появилось больше друзей. Между тем дом наш, такой прежде ухоженный, вместив немалое ско­пище людей, утратил прежнюю чистоту и порядок. Повсюду грязь, запущенность, спёртый, тяжёлый воздух. Да разве в детстве на это обращаешь внимание!

На следующий год по весне крестьяне начали понемногу обустра­иваться. Кто побогаче — ставил новые избы, а кто победнее — обору­довал временные землянки. Дом наш постепенно пустел, однако пре­жнего вида уже не обрел. Он сразу опустился и одряхлел, словно человек, переживший сильный стресс. Это было началом его конца: наступали новые времена. В двадцать седьмом году дом сгорел дотла, а теперь даже и следов от него не осталось — всё заросло бурьяном.

В соответствии с декретом Советской власти земля, все угодья, в том числе и сад, были конфискованы, так же, как и в других име­ниях. Сельскохозяйственные машины, инвентарь, домашний скот — коровы, овцы, свиньи и лошади куда-то бесследно исчезли. Раз­базарили их, видимо, без особой пользы для крестьян. Жаль, что пропало такое добро. Постройки — коровник, свинарник, овчарня и конюшня — стояли пустыми и год от года ветшали, тоже никому не нужные.

Маме моей был нарезан земельный надел десятины в две-три, который она сдавала в аренду, что разрешалось, — сама-то она ни пахать, ни сеять не умела. Арендную плату нам выплачивали нату­рой — зерном, что служило основным источником нашего существова­ния. Пчельник был тоже конфискован, а маме оставили два-три улья, за которыми она ухаживала сама, благо был навык, оставшийся ещё с барских времён. С тех же времён сохранилась и амуниция: халат с завязочками на концах рукавов и шляпа с широкими полями. Прихо­дя на пчельник, мама всегда спускала сетку, чтобы пчёлы не покуса­ли, хотя пчёлы её знали и, как правило, не трогали. Когда мы уезжа­ли из Студёнки, мама сдала ульи в аренду знакомому крестьянину, а потом и вовсе продала. Помню, тогда нам в Москву прислали в опла­ту большой бидон мёда. Я ела его ложками, и это меня спасло от начинавшегося туберкулёза.

Земляки-крестьяне неплохо относились к моей матери: она была доб­рым и отзывчивым человеком, простым в общении. Прежде, как умела, врачевала их хвори, снабжала даром лекарствами из домашней аптеч­ки. И в трудные времена ей за добро платили добром. Кто мог, прино­сил меру пшена или муки, кто десяток яиц, крынку молока или смета­ны, а порой даже и горшочек мёду, хотя у нас самих всегда был мёд. Помимо того, мама шила поддёвки, рубахи и порты мужикам, а бабам юбки и кофты. Получала за работу тоже натурой. Так вот мы и жили.

К тому времени из Москвы вернулся брат Володя. Кадетский кор­пус, где он учился, закрыли. В свои четырнадцать лет Володя начал помогать в хозяйстве одному зажиточному крестьянину. Володя так пришёлся хозяину по душе, что тот по бездетности даже хотел усы­новить его, но мама воспротивилась. В деревне Володя переболел тифом, сыпным или брюшным — не знаю. Получил осложнение на сердце, которое на всю жизнь сделало его инвалидом.

Жить в Студёнке становилось всё труднее. Хорошего хлеба, мы, как и все, уже не видели. Пекли из ржаных отрубей, подмешивая в тесто лебеду. Хлеб получался клёклый, отвратительно-зелёного цвета. От него с души воротило.

В 1920 году Поволжье постигла невиданная засуха. Солнце беспо­щадно выжигало посевы и степные травы. Земля трескалась от паля­щего зноя. Помню, как при огромном стечении народа на полях слу­жили молебны о ниспослании дождя. Выносили чудотворные иконы, священники в полном облачении отправляли службу, кропили свя­той водой. Крестьяне неистово молились, но небо оставалось глухо к мольбам отчаявшихся людей. Неумолимо надвигался голод, при­нявший в последующие годы устрашающие размеры. Вымирали целые деревни. Учащались случаи людоедства.

Русская интеллигенция, потрясённая происходящим, не могла оставаться безучастной. Видный общественный деятель, бывший кадет С.Н. Прокопович через А.М. Горького обратился к Советско­му правительству с предложением о помощи голодающим. Предло­жение, в принципе, было одобрено на заседании Политбюро. 7 июля 1921 года декретом ВЦИКа был учреждён Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол), который возглавили С.Н. Прокопович,

Е.Д. Кускова и Н.М. Кишкин. Почётным председателем был избран В.Г. Короленко. Членами комитета стали многие видные деяте­ли науки и культуры: А.М. Горький, К.С. Станиславский, Б. К. Зай­цев, А.П. Карпинский, А.В. Ферсман, С.Ф. Ольденбург, А.В. Чая­нов. Все эти люди были хорошо известны на Западе, что, в принци­пе, могло принести Советской власти известную пользу. В больших городах были организованы отделения Помгола. Началась работа по сбору помощи голодающим, привлечению средств, в том числе и от зарубежных благотворительных фондов. В Помгол были введены и 12 представителей Советской власти во главе с Л. Каменевым. Но очень скоро размежевание между либеральным и большевистским лагерями дало себя знать. Борис Зайцев позже вспоминал: «Наших» было числом гораздо больше: профессора, статистики, агрономы, общественные деятели — вроде парламента».

Парламент для Советской власти был совершенно лишним. 26 августа 1921 года в документе, направленном Лениным в Политбю­ро ЦК РКП(б) на имя Сталина, были даны указания: «Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи... Остальных членов... тотчас же, сегодня же выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без желез­ных дорог, под надзор... Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать... Изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев». Таким образом, в августе 1921 года началась планомерная компания по профанации Помгола, который стали издевательски называть «Прокукиш» — Про-копович, Кускова, Кишкин. Владимир Маяковский в Окнах РОСТа от имени Главполитпросвета писал:

«Ни на Европу не надейся, ни на Прокукиш, надейся только на свои руки».


Если на Европу надеяться — пронадеешься сто лет

и умрёшь, от надежд исхудав, как скелет.

Если на благотворителя понадеешься, что языком вертит, —

тоже пронадеешься до самой смерти.

Надейтесь только на силу свою, И выйдем победителями в голодном бою.

Все члены Помгола, некоммунисты, действительно были аресто­ваны и высланы «с максимальной быстротой». Причина такой спеш­ки в пресечении деятельности Помгола заключалась ещё и в опасе­нии, что международная помощь, проходящая через эту организацию, может быть использована для «подрывной политической деятельнос­ти». Борьбу с голодом целиком взяло в свои руки Советское прави­тельство и созданная им Центральная комиссия помощи голодаю­щим при ВЦИК. Руководителей Помгола обвинили в антисоветской деятельности, что, мол, используя лозунг борьбы с голодом, они тре­бовали передачи Помголу административных и хозяйственных фун­кций, установили связь с представителями ряда буржуазных прави­тельств и белоэмигрантскими кругами и т.п. К счастью, в дело вме­шалась первая жена Горького Екатерина Павловна Пешкова, руково­дительница Политического Красного Креста. Она направила в пре­зидиум ГПУ ходатайство с просьбой переменить приговор членам разогнанного Помгола, в основном людям немолодым, и разрешить им вернуться из ссылки в Москву. Благодаря такому заступничест­ву, «прокукиши» вышли на свободу. Прокопович и Кускова выбра­ли изгнание и в 1922 году выехали за границу. А Николай Михайло­вич Кишкин, отбывавший ссылку в Вологде и затем освобождённый по амнистии, остался в России и с 1923 года работал в отделе Народ­ного комиссариата здравоохранения РСФСР, где занимался организа­цией санаторно-бальнеологических здравниц на Кавказе и в Крыму. Одно это уже говорит о том, что ни о какой антиправительствен­ной деятельности он не думал. Кстати, никто из нашего кишкинского рода в эмиграцию не выехал. Но даже амнистированного Нико­лая Михайловича в покое не оставляли. В 20-е годы он неоднократно арестовывался. Ушёл на пенсию, но в конце 1920 годов, после ужес­точения политического режима, постановление о пенсии было отме­нено и он был лишён даже продовольственных карточек. Легко пред­ставить, что ждало его дальше, но судьба сжалилась над ним: он умер своей смертью в марте 1930 года.

Кульминации страшного бедствия — голода в Поволжье мы уже не застали, так как мама вовремя приняла решение покинуть Студёнку.

Вернулась я туда в 1927 году, на излёте НЭПа, и увидела Студёнку уже иной. Перемены поразили моё тогда ещё совсем юное вооб­ражение: ведь я покинула деревню, когда на неё надвигался голод. А что касается подспудных процессов, которые происходили в жизни деревни, то они на поверхность ещё не всплывали, и для моего взора были неприметными.

В то лето я с мамой приехала погостить у Сергея Павловича в Турках. Двое его сыновей, Алек и Лёва, были моими ровесниками, вместе с ними я и совершила поход из села Турки в эту родную мне деревню. Пустились мы в путь на рассвете. Шли босиком по пыльной просёлочной дороге, перекинув по-крестьянски обувку через плечо, — так и ботинки меньше снашиваются, и идти удобнее, да и привычнее, ведь всё лето мы бегали босоногими. Шли без отдыха, останавлива­ясь лишь перекусить, присев на обочине. Шаг был молодой и быс­трый, так что до заката солнца, отмахав двадцать пять вёрст, мы оказались у цели, хотя уже с ног валились от усталости. Мать моей подружки Шуры, всё та же сердобольная тётя Параня, нас напоила, накормила и спать уложила в амбаре на расстеленных на полу овчин­ных тулупах. То ли от переутомления, то ли от кислого запаха овчи­ны, а может, от переполнения желудка мне стало плохо, и я всю ночь выбегала на улицу — все нутро у меня выворачивало наружу. Утром же всё будто рукой сняло. Вот что значит быть юным! Никакие хвори не страшны.

В том, 1927, году НЭП ещё не завершился. А результаты его были налицо. Деревня Студёнка выглядела процветающей. Избы были новые, с садами на задворках, огородами и бахчами — земли-то ведь вдосталь. Скотины в домашнем хозяйстве полно, домашней птицы тоже. Речка Студёнка словно пухом белым была покрыта — столько плавало на воде гусей и уток.

Сад снимали приехавшие из уездного города Балашова арендаторы. Надо сказать, что и при жизни отца сад тоже сдавали в аренду, остав­ляя при этом право без ограничения пользоваться фруктами. Сад был настолько большим, что это не причиняло особого ущерба съёмщикам. Когда в Балашов на базар (и после революции также) привозили фрук­ты из кишкинского сада, то они раскупались нарасхват.

Позднее этим садом много лет занимался один студёнковский доб­рохот-колхозник. От природы он был садовод, любил это дело, и сад при нём жил, плодоносил и давал хороший доход. Но как только этого человека не стало и сад лишился своего радивого хозяина, то сделал­ся никому не нужен: заброшенный, одичавший, он зарос травой и кус­тарником. Сквозь дебри этого словно заколдованного царства не про­дерёшься. Тем не менее сад ещё плодоносит — значит, ещё не совсем погиб. Осенью сюда совершают набеги из близлежащих сёл и деревень и даже из Балашова и машинами увозят бесхозные фрукты.

Когда весной 1993 года я побывала на своей малой родине, мне было мучительно грустно видеть картину запустения и одичания столь любимого мною сада. И совсем не потому, что во мне загово­рило чувство собственника. Отнюдь нет! Этого чувства у меня никог­да не было, ибо в жизни я ничем существенным не владела. Просто обидно было, что добро пропадает зазря.

До революции так поступали с плодами из этого сада (да и после революции вначале тоже): продавали их или сдавали на перерабаты­вающий завод, где изготовляли консервы. Теперь же этим заниматься некому: деревня вымерла. Осталось всего лишь человек сто (в былые времена насчитывалось более тысячи), да и то лишь старики и ста­рушки, доживающие свой век. На широкой, поросшей травой улице не увидишь играющих ребятишек, не услышишь их звонких голосов. А в пору моего детства летними вечерами здесь, взявшись за руки, шеренгами ходили принаряженные парни и девушки. Под залихватс­кую мелодию гармоники пели знаменитые «саратовские страдания» — частушки. А потом на пятачке отплясывали до утренней зари и с первыми лучами солнца опять шли в поле.

Если теперь Студёнка почти как вымерла, то соседние деревни, Ивановка и Журавка, вообще исчезли с лица земли (Студёнка ныне именуется Студён-Ивановка).

Невольными свидетелями окончательного угасания Журавки стали мы 3 мая 1993 года. Тем вечером мы пошли прогуляться в сторо­ну опустевшей Журавки, которая прежде совсем близко подходила к студёнковской околице. Мы присели на крылечко одинокого пустого домика, уютно расположившегося в саду, любовались закатом, вдыха­ли аромат степных трав и слушали звонкие трели соловья. А на сле­дующий день по Студёнке мимо нас проехали на грузовике из горо­да дюжие мужики и по брёвнышку разобрали дом. Оказалось, купи­ли его на брёвна за два цветных телевизора. На этом и завершилась история существования деревни Журавка, ибо тот дом был последним уцелевшим среди вакханалии разрушения. Зарастёт теперь деревня травой, и следов от изб не сыщешь.

Запомнилось, как в тот приезд — увы, последний — сижу я на лавочке у избы, стоящей на отлёте, на бугре, и смотрю, как вдали, на горизонте угасает майская вечерняя заря, как над дорогим моему сердцу садом тучей вьются птицы — вороны и галки, устраиваясь на ночлег в ветвях старых деревьев. Гомона мне их не слышно, но он, знакомый с детства, звучит в ушах. Какое-то непередаваемое словами чувство — приятное и вместе с тем невыразимо грустное — поднимает­ся из глубин души. Как всё преходяще в этом мире! Никого уже нет в живых из близких, дорогих моему сердце людей, да и сама я уже подхожу к последней, завершающей черте жизни.

Заря погасла, птицы закончили свое кружение, угомонились, сгус­тившиеся сумерки поглотили очертания сада, и я поднимаюсь со ска­мьи и иду в избу — возвращаюсь в настоящий день.

^ НА ВОЛНЕ ПАМЯТИ





Виктор

ШОМПУЛЕВ


БЫЛЬ


Роман



finansovij-plan-predpriyatiya-zakon-ukraini-ob-obshegosudarstvennoj-programme-reformirovaniya-i-razvitiya-zhilishno-kommunalnogo.html
finansovij-plan-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-rabota-zhurnalista-v-gazete-dlya-studentov-obuchayushihsya.html
finansovij-rinok-11.html
finansovij-schet-uchebnoe-posobie-primenenie-nacionalnih-schetov-finansovih-uchrezhdenij-izdatelstvo-termika-241-str.html
finansovij-universitet-kafedra-ekonomicheskaya-istoriya-i-istoriya-ekonomicheskih-uchenij.html
finansovo-analiticheskij-aspekt-restrukturizacii-zadolzhennosti-rossijskih-predpriyatij-stranica-8.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vneklassnoe-meropriyatie-po-russkomu-yaziku-i-literature-podgotovila-uchitel-russkogo-yazika.html
  • institut.bystrickaya.ru/stoimost-razmesheniya-oficialnie-svadebnie-ceremonii-za-granicej.html
  • thesis.bystrickaya.ru/proekt-sajtov-socionicheskie-znakomstva-stranica-3.html
  • doklad.bystrickaya.ru/v-nyuhtilin-shpargalki-po-filosofii-chast-68.html
  • shkola.bystrickaya.ru/problems-of-the-youth-friendship-love-conflicts.html
  • crib.bystrickaya.ru/gosudarstvenno-politicheskij-rezhim-ponyatie-vidi-1-kodeks-vavilonskogo-carya-hamurappa.html
  • abstract.bystrickaya.ru/314-kontaktnaya-informaciya-ezhekvartalnij-otchet-oao-krasnogorskij-zavod-im-s-a-zvereva-oao-kmz-ukazivaetsya.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/perechen-kompetencij-uchitelya-predmetnika-v-sfere-ikt-programma-povisheniya-kvalifikacii-i-metodicheskie-rekomendacii.html
  • thescience.bystrickaya.ru/gosudarstvo-uchastnik.html
  • studies.bystrickaya.ru/kompleksnoe-issledovanie-rinka-sotovoj-svyazi-na-primere.html
  • crib.bystrickaya.ru/internet-resursi-grizlov-b-v-monitoring-smi-8-maya-2008-g.html
  • textbook.bystrickaya.ru/katav-ivanovskij-municipalnij-rajon-chelyabinskoj-oblasti-investicionnij-pasport.html
  • crib.bystrickaya.ru/i-v-krilov-rukovoditel-izdatelskogo-proekta-kand-sociol-nauk-stranica-70.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/mironov-av-religioznie-osnovaniya-rasprostranenie-tehnoetiki-novaya-biblioteka-gumanitarnogo-obrazovaniya.html
  • teacher.bystrickaya.ru/farmakologiyali-zhne-drlk-zattara-medicinali-masattai-bjimdar-men-medicinali-tehnikaa-klinikali-zertteuler-zhne-nemese-sinatar-tkzuge-rsat-beru-memlekettk-krsetletn-izmet-standarti.html
  • books.bystrickaya.ru/doklad-upolnomochennogo-po-pravam-cheloveka-v-permskoj-oblasti-o-deyatelnosti-upolnomochennogo-po-pravam-cheloveka-v-permskoj-oblasti-v-2003-godu-stranica-5.html
  • knigi.bystrickaya.ru/soderzhatelnie-linii-uchebnaya-programma-kursk-2010-programma-odobrena-obshestvennim-sovetom-po-duhovno-nravstvennomu.html
  • spur.bystrickaya.ru/kto-takoj-maruf-karkhi-entoni-de-mello-molitva-lyagushki.html
  • assessments.bystrickaya.ru/e-e-razlogovoj-i-v-p-narumova-stranica-18.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-sudebno-medicinskaya-ekspertiza-v-ugolovnom-i-grazhdanskom-processe-dlya-napravleniya-030500-yurisprudenciya-.html
  • composition.bystrickaya.ru/otnosheniya-tiras.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-20-osobennosti-provedeniya-nalogovih-proverok-pri-likvidacii-nalogoplatelshika.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tehnika-pozharnaya-nasosi-centrobezhnie-pozharnie-obshie-tehnicheskie-trebovaniya-metodi-ispitanij.html
  • report.bystrickaya.ru/internet-resursi-predstoyashie-meropriyatiya-v-gd-5.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prestupleniya-protiv-polovoj-neprikosnovennosti.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-uchebno-tematicheskij-plan-ochnoe-i-zaochnoe-otdelenie-stranica-7.html
  • institute.bystrickaya.ru/g-p-belyakov-predsedatel-orgkomiteta-rektor-sibgau-krasnoyarsk.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-22-predatelstvo-dzhon-milton-poteryannij-raj-kn-2-i-chast-pervaya-oksford-glava-1.html
  • education.bystrickaya.ru/2-metodologicheskie-principi-sistemnoj-semejnoj-psihoterapii-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-specialnosti-05076.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rasshiryaemost-uchebnoe-posobie-moskva-2008.html
  • teacher.bystrickaya.ru/fragment-uroka-po-nachalnoj-shkole-s-primeneniem-resursov-ios.html
  • letter.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-po-vipolneniyu-kontrolnoj-raboti-dlya-samostoyatelnoj-raboti-studentov-ii.html
  • assessments.bystrickaya.ru/e-chislo-sem-v-astronomii-nauke-i-magii-tajnaya-doktrina.html
  • studies.bystrickaya.ru/-parol-ustanovshika-adres-257-programma-upravleniya-centralyami-omn.html
  • shkola.bystrickaya.ru/trudno-bit-dobrim-aktrisa-chulpan-hamatova-o-tom-chto-segodnya-proishodit-s-blagotvoritelnostyu-v-rossii-i-pochemu.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.